Глава 6. Крупнейший заказ

 

Гитлер беспокойно ходил взад и вперед в саду Оберзальцберга. "Я действительно не знаю, что делать. Это слишком трудное решение. Больше всего мне хотелось бы присоединиться к англичанам. Но история показывает, что англичане часто бывают ненадежными. Если я буду с ними, между мной и Италией все будет навсегда кончено. После этого меня бросят англичане, и мы будем сидеть между двумя стульями". В таком духе он часто высказывался осенью 1935 г. , обращаясь к своему узкому кругу, как всегда, сопровождавшему его на Оберзальцберг. Муссолини в эти дни начал вторжение в Абиссинию, сопровождавшееся массированными бомбардировками, негус бежал, была провозглашена новая Римская империя.

С тех пор, как визит Гитлера в Италию в 1934 г. принес так мало успехов, он стал не доверять, правда, не Муссолини, но уж во всяком случае итальянцам и итальянской политике. И вот, видя, что его сомнения получают подтверждение, Гитлер вспомнил один политический завет Гинденбурга, согласно которому Германия никогда больше не должна была действовать совместно с Италией. Под водительством Англии Лига наций ввела экономические санкции против Италии. Теперь нужно принять окончательное решение, считал Гитлер, быть ли с англичанами или с итальянцами. Это будет решение на длительную перспективу. Как это случалось не раз и в будущем, он говорил о своей готовности гарантировать англичанам неприкосновенность их колоний в обмен на общее урегулирование.

Но обстоятельства не оставляли ему выбора. Они вынуждали его принять решение в пользу Муссолини. Несмотря на общность идеологии и наметившиеся личные отношения, это было нелегким решением. Еще много дней спустя Гитлер подавленно говорил, что ситуация вынудила его совершить этот шаг. Тем большее облегчение он испытал, когда несколько недель спустя выяснилось, что введенные наконец санкции по именно решающим позициям не затронули Италию. Из этого Гитлер заключил, что Англия, как и Франция, не желают идти на риск и уклоняются от всякой опасности. То, что позднее выглядело как дерзость, было результатом этого открытия. Западные правительства, как он заметил тогда, проявили себя слабыми и нерешительными.

Эти его представления получили дальнейшее подтверждение, когда 7 марта 1936 г. немецкие войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область. Это было открытым нарушением Локарнского договора, по условиям которого ответный ввод войск держав-участниц был бы оправдан. Гитлер нервно ожидал первой реакции. В спецвагоне, в котором мы вечером этого дня выехали в Мюнхен, во всех купе царила атмосфера крайней напряженности, которую излучал салон фюрера. На одной из станций в вагон поступила новость. Гитлер облегченно вздохнул: "Наконец-то! Английский король не станет вмешиваться. Он сдержит свое обещание. Таким образом, все может пройти хорошо". Реакция Гитлера выдала его незнание того, какие ничтожные возможности конституция предоставляет английской короне по сравнению с парламентом и правительством. И все же для военной интервенции, конечно, требуется согласие короля, и может быть, это было как раз то, что хотел дать понять Гитлер. Во всяком случае, его беспокойство было сильно и даже позднее, когда он вел войну почти со всем миром, он всегда называл вступление в Рейнскую область своим самым рискованным предприятием: "У нас не было настоящей армии: у нее даже не было достаточно сил, чтобы в одиночку выступить против Польши. Если бы французы предприняли серьезные действия, нас бы победили без труда, через пару дней наше сопротивление был бы сломлено. А то, что у нас называлось ВВС, просто вызывало смех. Несколько Ю-52 "Люфтганзы" и даже для них у нас не было достаточно бомб". После отречения от престола короля Эдуарда VIII, будущего герцога Виндзорского, он еще часто заводил разговоры о его якобы благожелательном отношении к национал-социалистической Германии: "Я уверен, что благодаря ему удалось бы достичь прочных дружественных отношений с Англией. С ним все было бы иначе. Его уход стал для нас тяжелой потерей". После этого следовали замечания о темных антинемецких силах, определявших развитие британской политики. Его сожаления о том, что не удалось наладить отношения с Англией, красной нитью проходили через все годы его правления. Они еще более усилились после того, как 22 октября 1937 г. герцог Виндзорский с супругой посетил Гитлера на Оберзальцберге и якобы хорошо отозвался о достигнутом в Третьем Рейхе.

Через несколько месяцев после не встретившего сопротивления ввода войск в Рейнскую область Гитлер проявлял радость по поводу обстановки гармонии, царившей на Олимпийских играх, мировое общественное мнение явно успокоилось. Он отдал указание создать у многочисленных авторитетных гостей из-за рубежа впечатление миролюбия Германии, очень возбужденно следил за спортивными битвами, и, в то время как каждый из неожиданно многочисленных успехов немецкой команды заставлял его цвести от счастья, он был крайне раздражен серией побед американского чудо-бегуна негра Джесси Оуэна. Люди, чьи предки обитали в джунглях, примитивны, у них более атлетическое сложение, чем у цивилизованных белых, сказал он, пожав плечами, они неравные соперники, и поэтому нужно исключить их участие во всех будущих Олимпийских играх и спортивных соревнованиях. Самое сильное впечатление на Гитлера произвело неистовое торжество берлинцев, когда французская команда вступила на Олимпийский стадион. Она прошла мимо почетной трибуны Гитлера, подняв руки в приветствии и тем самым вызвала стихийный восторг многих зрителей. Но Гитлер уловил в продолжительных аплодисментах голос народа, в котором была слышна тоска по миру и взаимопониманию с соседней западной страной. Если я правильно понял то, свидетелем чего я тогда стал, это торжество берлинцев его скорее обеспокоило, чем обрадовало.

Весной 1936 г. Гитлер вместе со мной осматривал отрезок автобана. Разговаривая со мной, он между делом проронил: "У меня есть еще один строительный заказ. Самый большой из всех". На этом и закончилось. Больше он ничего не сказал.

Он от случая к случаю набрасывал какие-то идеи по реконструкции Берлина, но только в июне Гитлер показал мне план городского центра Берлина. "Я долго и подробно объяснял обербургомистру, почему эта новая улица должна быть шириной 120 метров, и вот он чертит мне какую-то шириной всего 90 метров". Липперта не воодушевили строительные планы Гитлера. Сначала Гитлер только был раздосадован и назвал Липперта мелочным, неспособным управлять мировым городом, еще более неспособным понять уготованную ему роль в истории. С течением времени эти замечания усилились: "Липперт неумейка, идиот, неудачник, нуль". Удивительно было, что Гитлер все же никогда не проявлял свое недовольство в присутствии бургомистра и никогда не пытался убедить его. По-видимому, он тогда уже разлюбил кропотливое занятие излагать всем причины. Через четыре года, после прогулки от Бергхофа до чайной, где он вновь возбужденно говорил о Липперте, он велел соединить себя с Геббельсом и категоричной форме приказал ему сменить своего обербургомистра.

Вплоть до сентября 1936 г. Гитлер по-видимому намеревался поручить берлинским властям работу над генеральным планом реконструкции Берлина. Теперь он велел мне прийти и, не долго думая и совсем неторжественно дал мне задание: "Этот город Берлин никуда не годится. С настоящей минуты над проектом будете работать Вы. Возьмите с собой этот чертеж. Когда у Вас что-нибудь будет готово, покажете мне. Для этого, как Вы знаете, у меня всегда есть время". Как мне сказал Гитлер, его мечты о сверхширокой улице возникли при изучении далеких от совершенства планов реконструкции Берлина, которые в 20-е годы побудили его развивать собственные идеи. 1 < > Уже тогда он, по его словам, принял решение перенести Ангальтский и Потсдамский вокзалы на южную оконечность Темпельхофского поля, это высвободило бы значительную площадь, занимаемую в центре города путевым хозяйством. С ограниченным сносом зданий от Аллеи Победы получалась парадная улица длиной 5 километров с монументальными зданиями.

Все архитектурные масштабы Берлина буквально взрывались сооружением двух зданий, которые Гитлер хотел воздвигнуть на этой новой парадной улице. На ее северном конце, поблизости от рейхстага, он планировал построить огромный дворец собраний, купольную постройку, в которой могло поместиться несколько римских соборов святого Петра. Диаметр купола без промежуточных опор должен был составлять 250 метров. Под ним на площади около 38000 кв. м могли одновременно собраться стоя 150000 человек.

Уже при этих первых обсуждениях, когда наши градостроительные проекты находились еще в самом начале разработки, Гитлер считал, что он должен объяснить мне, что при определении величины дворцов собраний нужно отталкиваться от средневековых представлений. Ульмский собор, например, говорил он, имел площадь 2500 кв. м; когда его начали строить в XIV веке, в Ульме было всего 15000 жителей вместе со стариками и детьми. "То есть они никогда не заполнили бы это помещение. Напротив, для миллионного города Берлина зал на 150000 человек можно считать маленьким".

Немного поодаль от Южного вокзала Гитлер хотел в качестве противовеса этому залу воздвигнуть Триумфальную арку, высоту которой он определил в 120 метров: "По крайней мере, это будет достойный памятник нашим погибшим в мировой войне. Имя каждого из наших погибших 1, 8 миллионов будет высечено на граните. Все-таки что за недостойная штука этот берлинский Памятник республики. Как убого и недостойно великой нации". Он передал мне два чертежа на маленьких карточках: "Эти чертежи я сделал десять лет назад. Я все это время берег их, потому что никогда не сомневался, что в один прекрасный день построю их. И вот давайте осуществим это".

Сравнение с изображенными там людьми показывает, объяснял Гитлер, что он уже тогда предусматривал диаметр купола свыше 200 метров, а высоту Триумфальной арки свыше 100 метров. Ошеломляли не столько масштабы, сколько удивительная одержимость, с которой он проектировал монументальные триумфальные сооружения, когда у него еще не было ни искры надежды на их осуществление. И скорее чудовищным кажется мне теперь то, что он в мирное время, уверяя всех в своей готовности к взаимопониманию, начал осуществлять планы, которые можно было представить себе только в связи с военными гегемонистскими претензиями на господство.

"Берлин - крупный город, но не мировой город. Посмотрите на Париж, самый красивый город в мире! Или даже Вену! Это города со своим лицом. А Берлин не более чем беспорядочное скопление зданий. Нам надо превзойти Париж и Вену", - говорил он во время ставших частыми совещаний, в большинстве случаев проходивших в его квартире рейхсканцлера. Прежде чем начать, мы обычно удаляли всех других посетителей.

С планами Вены и Парижа он подробно ознакомился в предыдущие годы. Во время наших дискуссий он вспоминал их в мельчайших подробностях. В Вене он восхищался таким творением зодчества, как Рингштрассе, с ее большими домами, ратушей, парламентом, концертным залом; или Хофбургом и музеями. Он мог в правильном масштабе изобразить эту часть города и понял, что парадные здания, как и памятники, должны быть доступны обзору со всех сторон. Этими сооружениями он восхищался, даже если они не вполне соответствовали его представлениям, например, неоготическая ратуша: "Здесь Вена представлена достойно. Напротив, возьмите берлинскую ратушу. Берлин получит еще более красивую, чме Вена, можете на это положиться".

Еще большее впечатление на него производили широкие улицы и новые бульвары, созданные в Париже Жоржем Е. Хаусманом с 1853 по 1870 г. г. и стоившие 2, 5 млрд. франков золотом. Он считал Хаусмана величайшим градостроителем в истории, но надеялся, что я его превзойду. Многолетняя борьба Хаусмана заставляла его ожидать, что и генеральный план реконструкции Берлина встретит сопротивление, только благодаря его авторитету, как он считал, удастся осуществить его.

Впрочем, вначале он применил хитрость, чтобы сделать сговорчивыми непокорные городские власти, считавшие планы Гитлера дарами данайцев, после того, как выяснилось, что им придется нести значительные расходы на освобождение центра города от путевого хозяйства и создание улиц, строительство общественных сооружений, а также скоростной железной дороги. "Мы какое-то время будем рассматривать планы строительства нашей новой столицы на Мюрицзее в Мекленбурге. Вы увидите сами, как зашевелятся берлинцы, почуяв опасность, что правительство рейха покинет город", - сказал он. И действительно, нескольких намеков такого рода оказалось достаточно, и скоро отцы города проявили готовность принять проектные расходы. Гитлера еще несколько месяцев забавлял этот план немецкого "Вашингтона", и он фантазировал, как можно было бы из ничего создать "идеальный город". Но в конце он все это забросил: "Искусственно созданные столицы всегда остаются мертвыми. Вспомните Вашингтон или Канберру. И у нас в Карлсруэ нет жизни, потому что там бумажные чиновничьи души варятся в собственном соку". С этим эпизодом у меня и сегодня нет ясности, разыгрывал ли Гитлер со мной комедию или какое-то время действительно носился с этой идеей.

Исходным пунктом его градостроительных представлений были двухкилометровые Елисейские поля с их пятидесятиметровой Триумфальной аркой, построенной Наполеоном I в 1805 году. Это послужило прообразом "Большой арки", здесь же формировалось его представление о ширине улицы: "Елисейские поля имеют ширину сто метров. На всякий случай сделаем нашу улицу на двадцать метров шире. Когда дальновидный Великий курфюст в XVII в. закладывал Унтре-ден-линден шириной в 60 метров, он столь же мало мог предвидеть современное уличное движение, как и Хаусман, проектировавший Елисейские поля".

Для осуществления этих планов Гитлер издал через статс-секретаря Ламмерса распоряжение, которым мне предоставлялись весьма широкие полномочия и я подчинялся непосредственно ему. Отныне мне не могли давать каких-либо указаний ни министр внутренних дел, ни берлинский обербургомистр, ни гауляйтер Берлина Геббельс. Гитлер специально оговорил, что я не обязан информировать о своих планах город Берлин и партию (3). Когда я высказал Гитлеру свое пожелание работать над осуществлением и этого проекта, сохраняя статус частного архитектора, он немедленно же согласился. Статс-секретарь Ламмерс изобрел некую правовую конструкцию, которая учитывала мое отвращение к чиновничьему положению. Мое бюро не имело характера управленческой организации, к нему относились скорее как к крупному независимому исследовательскому институту.

30 января 1937 г. мне было официально доверено осуществление "величайшего строительного проекта фюрера". Гитлер долго подбирал благозвучное, внушающее почтение название для моей должности, пока его не изобрел Функ - "Генеральный инспектор по делам строительства и реконструкции Имперской столицы". Вручая мне диплом о моем назначении Гитлер выглядел - и это было очень показательно для его отношения ко мне - почти что оробевшим. После обеда он сунул мне его в руку, сказав: "Постарайтесь". С этого момента я - при благожелательной интерпретации этого документа - получал ранг статс-секретаря правительства Рейха. В мои 32 года я занимал место в ложе правительства в третьем ряду, рядом с д-ром Тодтом, получил право при официальных правительственных обедах садиться у дальнего конца стола и автоматически получал при любом государственном визите из-за рубежа какой-нибудь живописный орден, установленного класса. Мой месячный оклад составлял 1500 марок, сумму по сравнению с моими гонорарами архитектора незначительную.

Еще в феврале месяце Гитлер решительно потребовал от министра по вопросам воспитания освободить для моего учреждения, получившего сокращенное название Г. И. С. Р. , почтенное здание "Академии художеств" на Паризерплатц. Ео выбор пал на это здание, потому что он мог пройти туда из Рейхсканцелярии, не показываясь перед публикой, через смыкающиеся сады нескольких министерств. Вскоре он начал широко пользоваться этой возможностью.

Градостроительный замысел Гитлера страдал одним недостатком - он не был до конца продуман. Он так уперся в видение "Берлинских Елисейских полей", длиной в два с половиной раза превосходящих парижский оригинал, что начисто упустил из поля зрения структуру и проблемы четырехмиллионного города.

Для градостроителя улица такого масштаба могла бы иметь смысл и функциональное значение только как центральное ядро полной городской перепланировки. Для Гитлера же это был декоративный предмет роскоши, и в этом была его самоценность. Так прокладка этой улицы первоначально совершенно не увязывалась с решением проблем железнодорожного транспорта. Гигантское переплетение железнодорожных путей, клином рассекавшее город на две части, должно было быть просто смещено на несколько километров к югу.

Министериаль-директор д-р Лейббранд из Имперского министерства путей сообщений, главный проектировщик тогдашнего рейхсбана, увидел в замыслах Гитлера возможности крупномасштабной перепланировки всего железнодорожного хозяйства столицы. Вместе с ним мы нашли решение, близкое к идеальному: пропускная способность берлинской окружной дороги должна была бы, благодаря расширению еще на два полотна, возрасти настолько, что по ней можно было бы пустить также и поезда дальнего следования. Это позволило бы ограничиться двумя центральными - Северным и Южным - вокзалами и отказаться от многочисленных берлинских тупиковых станций (Лертер, Ангальтер и Потсдамский вокзал). Стоимость нового железнодорожного строительства оценивалась от одного до двух миллиардов марок (4).

Такое решение позволило бы нам продлить улицу на юг за счет бывших железнодорожных путей, а в сердце города, всего в пятикилометровом удалении от центра, возникла бы огромная площадка для строительства жилья на 400 тыс. жителей (5). После сноса Лертерского вокзала мы получили бы возможность и на севере продлить линию улиц к новым районам жилой застройки. Но только ни я, ни Гитлер нипочем не хотели жертвовать Зданием с куполом в качестве замыкающей Великолепную улицу кульминационной точкой. Грандиозная площадь перед ним должна была оставаться свободной от транспорта. Наиболее рациональная транспортная концепция приносилась в жертву торжественности, величавости. Предстояло значительно изменить и русло Шпрее, соорудив для транспортных перевозок с севера на юг обводный канал.

Само собой напрашивалось продление транзитной магистрали, имевшей ширину 60 метров, на запад, а Хеер-штрассе такой же ширины - на восток - проект, который нашел свою частичную реализацию после 1945 г. при расширении старой Франкфуртской аллеи. Эта ось, точно так же, как и северо-южная, должна была быть продлена до своего естественного конца, до автомобильной кольцевой дороги. Это позволило бы освоить и на востоке новые городские территории столицы, число жителей которой мы могли бы таки образом почти что удвоить (6), и это при том, что предполагалось одновременное санирование старого центра.

Обе оси обрамлялись бы многоэтажными административными и торговыми зданиями. Напоминая пирамиды, они сбегали бы в обе стороны террасами, находя свое продолжение в строениях с постепенно понижающейся этажностью, пока и вовсе не переходили бы в индивидуальные дома, утопающие в пышной зелени. Я надеялся, что подобная система позволит избегнуть удушения городского центра традиционными кольцеподобными шеренгами зданий. В то же время планировка, которая с неизбежностью вытекала из моей осевой структуры, давала возможность глубоко продвинуть по радиусам вглубь города зеленые клинья.

На внешней стороне кольцевого автобана, в четырех точках его пересечения с новыми осевыми магистралями, резервировались обширные территории для аэропортов, а на берегу Рангсдорфского озера предполагалось соорудить вокзал для гидропланов, которые тогда представлялись перспективным, с большей дальностью полета, видом авиации. Аэродром Темпельхоф, оказавшийся слишком близко к центру градостроительных преобразований, предполагалось закрыть, а его территорию превратить в увесилительный парк по подобию Тиволи в Копенгагене. В более отдаленной перспективе мы рассчитывали, что этот крест из осей будет дополнен пятью кольцами и семнадцатью транспортными магистралями с выездом за город; пока же мы могли только ограничиться определением их будущих направлений и теоретическим резервированием полос земли по 60 метров шириной каждая. Для связи между осевым крестом и отдельными отрезками кольцевых дорог, для разгрузки основных магистралей мы заложили в проект подземные скоростные дороги. На западе, примыкая к Олимпийскому стадиону, должен был возникнуть университетский городок, потому что учебные корпуса и институтские здания старого Университета имени Фридриха-Вильгельма на Унтер-ден-Линден безнадежно устарели и находились в невыносимом состоянии. Еще несколько севернее к новому университетскому комплексу вплотную примкнул бы мелицинский городок с клиническими, лабораторными и учебными корпусами. Намечено было привести в порядок берег Шпрее между Островом музеев и Рейхстагом, участок городской территории, с которым обращались, как с пасынком - замусоренный горами ржавого железа, изуродованный какими-то мелкими фабричонками. Предстояло также расширить старые и построить новые здания берлинских музеев.

За кольцом автобана предстояло возникнуть обширным зонам отдыха, где уже тогда под началом специально уполномоченного ответственного чиновника лесного ведомства началось превращение сосновых лесов в лиственные. По примеру Буа де Болонь предстояло освоить Груневальд как огромную зону отдыха для многомиллионного населения столицы - с прогулочными тропами, местами отдыха, ресторанами и спортивными сооружениями. Я уже приказал и в этой местности начать посадки десятков тысяч лиственных деревьев. Я надеялся восстановить древний смешанный лес, который в свое время извел Фридрих Великий для получения средств на свои силезские войны. От всего грандиозного проекта перестройки Берлина ныне только и остались эти лиственные деревья.

Из первоначальной идеи Гитлера отстроить одну, с градостроительной точки зрения довольно бессмысленную, Великолепную улицу постепенно, в процессе работы родилась новая концепция генплана. Исходная его точка выглядела теперь, в контексте всеобщей перепланировки, весьма скромно. Я многократно превзошел в своих градостроительных помыслах - во всяком случае, что касается пространственных масштабов - величины, которыми оперировал Гитлер, такое в его жизни, вероятно, случалось нечасто. Без всяких колебаний Гитлер соглашался со всеми моими дополнениями, полностью развязав мне руки, но загореться этими разделами генерального плана он был не в состоянии. Он просматривал их - впрочем, довольно бегло - чтобы вскоре, заскучав, спросить: "А где у Вас проекты для Великой улицы? " Под этим он все еще подразумевал средний, им ранее всего заказанный, отрезок Великолепной улицы. Он погружался в здания министерств, в офисы ведущих немецких фирм, блуждал по зданию новой оперы, фешенебельным отелям и увеселительным центрам - и я охотно следовал за ним. И все же - я вписывал монументально-торжественные сооружения в общий градостроительный план, Гитлер - нет. Его страсть к постройкам на века начисто вытесняла всякий интерес к транспортным структурам, жилым массивам и озеленению - социальный аспект был ему глубоко безразличен.

Напротив, Гесс проявлял интерес исключительно к жилищному строительству и лишь общим взглядом окидывал парадную часть нашего плана. После одного из своих визитов он по этому поводу упрекнул меня. Я пообещал ему, что за каждый кирпич, истраченный на возведение парадных построек, я выделю один кирпич и для жилищного строительства. Когда это дошло до Гитлера, он был неприятно удивлен, подчеркнул безотлагательность своих требований, но не отменил все же наше соглашение.

Вопреки часто высказывающемуся утверждению, я не был шеф -архитектором Гитлера, которому подчинялись бы все остальные. Архитекторы, которым была поручена перестройка Мюнхена и Линца, получили одновременно со мной и равные полномочия. По ходу времени Гитлер привлекал все более широкий круг архитекторов для специальных заказов. Перед войной нас было десять или двенадцать.

При обсуждениях проектов ярко проявлялась способность Гитлера быстро схватывать проект в целом, сводить в пластический образ горизонтальную проекцию и общий вид. Несмотря на все свои правительственные дела и на то, что одновременно в работе находились десять-пятнадцать крупных строительных объектов в разных городах, он при повторном просмотре планов и проектов часто не один месяц спустя, моментально ориентировался в них, помнил, каких переделок он в тот раз потребовал, и того, кто предполагал, что та или иная идея или какое-то требование уже давно позабыты, ожидало горькое разочарование.

Как правило, во время обсуждений Гитлер был сдержанным и внимательным. Свои предложения изменить что-то он выражал в дружелюбной форме, без оскорбительного подтекста - полная противоположность тому, как он повелительно обращался со своими политическими сотрудниками. Глубоко убежденный в том, что архитектор сам отвечает за свое детище, он заботился о том, чтобы его, архитектора, слово оставалось бы и решающим, а не какого-нибыдь из сопровождавших гау- или рейхсляйтеров. Он не терпел, если в объяснения по проекту вмешивалась непрофессиональная высокая инстанция. Если его идее противопоставлялась альтернативная, то отнюдь не упорствовал: "Да, Вы правы, так будет лучше".

Поэтому у меня всегда было чувство, что даже за те эскизы и идеи, которые я создавал по прямым указаниям и наброскам Гитлера, ответственность несу я. Споры у нас бывали довольно часто, но я не могу припомнить ни одного случая, когда бы он меня как архитектора принудил к принятию его точки зрения. Этим относительно равноправным отношением между заказчиком и архитектором и объясняется, что когда я стал министром вооружений, я пользовался большей самостоятельностью, чем большинство министров и маршалов.

Упрямо и беспощадно Гитлер реагировал лишь в тех случаях, когда он чувствовал молчаливое, направленное на принципиальную суть сопротивление. Так, например, профессор Бонатц, воспитатель целого поколения архитекторов, никогда не получил от Гитлера ни одного заказа, с тех пор, как он подверг критике сооружения Трооста на мюнхенской Кенигсплац. Даже Тодт не мог отважиться привлечь Бонатца к проектированию мостовых сооружений для автобана. Только мое заступничество перед фрау Троост, вдовой обожаемого им профессора, принесло Бонатцу помилование: "И почему ему нельзя строить мосты? - сказала она. - В промышленном строительстве он вполне хорош". Ее слово возымело действие, и Бонатц был допущен к строительству мостов для автобанов.

Гитлер постоянно сетовал: "Как я хотел бы быть архитекторов! " И если я на это возражал: "Но ведь тогда у меня не было бы заказчика", то отвечал: "Да что там, Вы в любом бы случае пробились! " Я не раз спрашивал себя, прервал ли бы Гитлер свою политическую деятельность, повстречайся ему в начале 20-х годов какой-нибудь состоятельный заказчик. Мне думается, что по сути его миссионерское сознание и его страсть к архитектуре всегда были неразрывны. Это лучше всего подтверждается двумя его эскизами 1925 г. , когда он, потерпевший почти полное крушение, 36-летний политик, нарисовал (это ли не был абсурд в его тогдашнем положении? ) Триумфальную арку и Здание с куполом, которые должны были когда-нибудь непременно увенчать его великие государственные деяния.

В очень неприятном положении оказался Немецкий Олимпийский комитет, когда Гитлер потребовал от отвечавшего за проведение игр статс-секретаря министерства внутренних дел Пфундтнера показать ему первые разработки нового стадиона. Архитектор Отто Марш намеревался построить его из бетона с застекленными промежуточными стенами, вообще довольно похожим на стадион в Вене. После осмотра Гитлер вернулся в свою квартиру возбужденный и разгневанный и тут же вызвал меня с чертежами. Не долго думая, он передал статс-секретарю указание отменить Олимпийские игры. В его отсутствие они не могут состояться, поскольку он, глава государства, должен их открывать. Но в таком стеклянном ящике его ноги не будет. За ночь я сделал эскиз, предусматривавший облицовку бетонного скелета природным камнем, выразительные мощные карнизы и т. п. , а стеклянные стены были вообще отброшены. Гитлер остался доволен. Он позаботился о выделении дополнительных средств, профессор Марш со всем согласился, и Олимпийские игры были для Берлина спасены. Причем мне так и осталось неясным, действительно ли он был готов выполнить свою угрозу или же это только было проявлением того упрямства, с которым он обычно навязывал свою волю.

Поначалу он так же решительно отверг участие и в Парижской всемирной выставке 1937 г. , хотя приглашение было уже принято и отведена площадка для немецкого павильона. Но все представленные ему варианты не удовлетворяли его. Вскоре ко мне с просьбой нарисовать эскиз обратилось министерство экономики. На выставочной территории строительные площадки советского и немецкого павильонов были расположены прямо друг против друга - продуманная шпилька французской администрации выставки. По чистому случаю, заблудившись, я попал в помещение, где увидел сохраняющихся в тайне проект советского павильона. С высокого цоколя прямо на немецкий павильон триумфально надвигалась десятиметровая скульптурная группа. Я быстро сделал новый набросок нашего павильона в виде массивнейшего куба, расчлененного на тяжелые прямоугольные колонны, о которые, казалось, должен был разбиться вражеский порыв, а с карниза моей башни на русскую пару сверху вниз взирал орел со свастикой в когтях. За это сооружение я получил золотую медаль, мой советский коллега - тоже.

На праздничном обеде по случаю открытия нашего павильона я познакомился с послом Франции Андре Франсуа-Понсе. Он сделал мне предложение организовать в Париже выставку моих работ в обмен на выставку современной французской живописи в Берлине. Французская архитектура отстает, заметил я, но "в живописи вам есть чему у нас поучиться". При первом удобном случае я сообщил Гитлеру об этом предложении, которое помогло бы мне приобрести международную известность. Гитлер просто промолчал в ответ на эту непрошенную инициативу, что должно было означать ни отказ, ни согласие, но во всяком случае исключало возвращение к этой теме.

Во время краткого пребывания во Франции я осмотрел "Дворец Шайо" и "Дворец современного искусства", а также и еще незавершенный строительством "Музей общественного труда", спроектированный знаменитым авангардистом Огюстом Перре. Я был удивлен, что и Франция в своих парадных зданиях также склоняется к неоклассицизму. Позднее было много разговоров, что стиль этот - верный признак зодчества тоталитарных государств. Это совершенно неверно. В гораздо большей мере - это печать эпохи, и ее можно проследить в Вашингтоне, Лондоне, Париже, а равно - и в Риме и Москве, и в наших проектах для Берлина (7).

Мы раздобыли немного французской валюты и отправились с женой вместе с друзьями в автомобильное путешствие по Франции. Неторопливо бродили мы по замкам и соборам, постепенно двигаясь на юг. Посетили единственные в своем роде обширные замковые сооружения Каркассона, вид которых настроил нас на романтический лад, хотя они и представляют собой всего-навсего поразительно рационально построенные средневековые военные укрепления, т. е. что-то вроде современного бункера. В гостинице при замке мы наслаждались старым французским вином и собирались еще несколько дней порадоваться тишине этих мест. Но тут меня неожиданно позвали к телефону. В этом удаленном уголке Франции у меня было полное чувство защищенности от звонков адъютантов Гитлера. К тому же никто не мог знать наш маршрут.

А между тем французская полиция следила за нашими перемещениями по соображениям безопасности и контроля, во всяком случае на запрос из Оберзальцберга она сразу же сообщила о нашем местонахождении. У телефона был адъютант Брюкнер: "Вам надлежит завтра к полудню появиться у фюрера". На мое возражение, что только на дорогу мне понадобится два с половиной дня, он ответил: "Завтра утром здесь состоится совещание, и фюрер требует Вашего присутствия". Я еще пытался слабо протестовать, но на это последовало: "Минуточку... Фюрер знает, где Вы, и тем не менее Вы завтра должны быть здесь".

Я сильно расстроился, разозлился и был просто в растерянности. Из переговоров по телефону с пилотом Гитлера следовало, что его спецсамолет не может совершить посадку во Франции. Но он постарается пристроить меня в немецкий транспортный самолет, который по пути из Африки в шесть утра совершит промежуточную посадку в Марселе. А персональный самолет Гитлера сможет доставить меня из Штутгарта на аэродром Айнринг под Берхтесгаденом.

Той же ночью мы выехали в Марсель. На несколько минут в лунном сиянии перед нами предстали римские постройки в Арле, которые, собственно, и были целью нашей поездки. А около двух часов ночи мы прибыли в гостиницу в Марселе. Еще через три часа я был уже в аэропорту, а к полудню, как и было приказано, на Оберзальцберге перед Гитлером: "Сожалею, господин Шпеер, но я перенес совещание. Мне важно было бы Ваше мнение о висячем мосте в Гамбурге". В этот день д-р Тодт собирался представить ему свой проект грандиозного моста, который должен был бы превзойти Золотой мост Сан-Франциско. Возведение этого моста намечалось лишь на 40-е годы, и Гитлер вполне мог бы дать мне недельку порадоваться отпуску.

Другой раз мы с женой сбежали в Альпы, когда меня снова настиг телефонный звонок адъютанта: "Вы должны появиться у фюрера. Завтра утром в "Остерии", к завтраку". Он пресек мои возражения: "Нет, срочно и важно". Гитлер встретил меня в "Остерии": "Очень мило, что Вы пришли. Что? Был вызов? Да нет же, я просто мимоходом вчера поинтересовался, где находится господин Шпеер. Но, знаете, это и правильно. Ну, зачем Вам кататься на лыжах".

Фон Нейрат проявил побольше независимости. Однажды, когда Гитлер поздно вечером приказал его помощнику: "Мне нужно переговорить с министром иностранных дел", то после короткого разговора по внутреннему телефону услышал: "Господин Имперский министр иностранных дел отошли ко сну". - "Его следует разбудить, если я желаю поговорить с ним". Снова вдали переговоры, и смущенный ответ помощника: "Господин Имперский министр иностранных дел просит передать, что завтра с раннего утра он в Вашем распоряжении, а сейчас он очень устал и хочет спать".

Перед столь твердым отпором Гитлер хотя и спасовал, но до конца вечера был в дурном расположении духа. Таких проявлений независимости он никогда не забывал и рассчитывался при первом же удобном случае.